Лилька видимо очень нервничала, потому что ее расцарапанное лицо было такого же красного цвета как и ее волосы. Робот открылся. Вошла Зоя. Она улыбалась. Мы молчали и вопросительно смотрели на нее. -Нас обеих оставят,- лицо Зои светилось от этого известия,- но если повториться подобная ситуация тогда мы обе поедем в карцер на тридцать суток. Пятнадцать за эту драку и пятнадцать за ту, которой не должно быть. -Какую цену за это запросил опер?- спросила я. -Тань, прикинь, никакой. Просто опер сегодня пьяненький, добренький. Мы обе плакали, а он нас просто пожалел. -Просто пожалел, - многозначительно повторила я,- не могу поверить, что он может идти на уступки просто так. -Да, правда, Тань. Это правда. Просто пожалел, - объясняла мне Зоя. И я ей верила. Слишком она была правдивой и открытой. Без подводных течений и камней. Кормушка (квадратное окошечко в роботе, через которое подают баланду) открылось. Чей-то голос произнес: -Назарова Татьяна Владимировна. Я подошла к роботу и заглянула в кормушку. Тот же голос спросил: -От кого ждете передачу? -От крестной. -Фамилия, имя, отчество, адрес. Я назвала данные своей крестной. Мне тут же передали два блока легких сигарет, два килограмма сахара и килограмм чая расфасованного в пачки по двести пятьдесят грамм. Я расписалась в получении. Кормушка захлопнулась. Я была рада. Очень очень рада. Рада, что крестная от меня не отвернулась, что пришла сюда в такой холод. И не важно, что та же Лилька посчитала мою передачу скудной. Плевать. Самое главное, что моя крестная со мной. Господи, как же я рада, что она у меня есть. А именно сегодня все переданное пришлось как раз кстати. В тюрьме можно прожить без всего, но очень тяжело без сигарет и чая, поэтому именно их называют «насущное». А у нас практически все закончилось, поэтому передача была очень и очень кстати. Мы с Юлей и Зоей заварили чифа и, попивая его, гадали, где же так долго наша Анюта. Когда мы пили чай, то услышали, что на улице раздался топот множества ног. Это хоз/быки торопились на вечернюю проверку. Значит уже десять вечера. Где же Аня? Мы всерьез беспокоились. Сидели молча и слушали звуки на продоле. Я в нетерпении покачивала ногой. Юля, молча курила. Так, в молчании, прошло еще около часа. Что же случилось с Анютой? Я передумала все что можно, но вслух ничего не говорила. Знаю, что Юля также. Возможно, в другой ситуации мы бы и обсудили происходящее, но сейчас, когда дело касалось запрета, который Аня должна занести в хату, да не просто запрета, а наркотика, за который влегкую можно раскрутиться на добавку к сроку, мы с Юлей не сговариваясь, предпочитали помалкивать о своих мыслях по поводу крайне долгой задержки Ани. Прошло очень много времени, прежде чем открылся робот, и вошла Аня. Она была очень серьезная. Я бы сказала крайне серьезная. Мы молча смотрели на нее. Она присела за общак. Я вглядывалась в ее глаза силясь понять, поправилась (приняла наркотик) она или нет. Я столько лет варилась в этой среде, что без труда определяла по глазам, принимал человек наркотики или нет. Аня была трезвая.